— Что вы здесь делаете?

Он услышал в собственном голосе раздраженные нотки и пожалел, сознавая, что она не поймет его резкости.

— Я… не могла заснуть, — запинаясь, объяснила она, подходя ближе к огню. — Я увидела свет в вашей комнате, а потом… — она помедлила, опустив взгляд на собственные руки, — сундук за дверью. Вы уезжаете?

— Я собирался вам сказать… — Он осекся.

Не стоило лгать. Он не намеревался ставить ее в известность. К чему осложнять ситуацию? Он уже позволил ей зайти слишком далеко, надеясь, что на этот раз все будет иначе.

Она шагнула вперед, и ее взгляд упал на альбом.

— Вы рисовали меня?

Изумление в ее голосе напомнило ему, насколько глубока бездна непонимания между ними. Даже после того, как они провели вместе несколько недель, она не замечала истинной сути их взаимного влечения.

И это хорошо — или, по крайней мере, к лучшему. В последние дни, с тех пор как решился уехать, он, как мог, старался отдалиться от нее. Эти усилия столько требовали от него, что стоило остаться в одиночестве, как он уступал до тех пор сдерживаемому желанию рисовать ее. Он заполнил весь альбом изгибами ее шеи, мраморными ключицами, водопадами черных волос.

Он оглянулся на набросок, не стыдясь, что его застали рисующим. Когда он осознал, что проявлением своих чувств погубит ее, его пробрал озноб. Ему следовало быть осторожнее. Каждый раз история начиналась примерно так.

— Теплое молоко с ложкой патоки, — пробормотал он, по-прежнему стоя к ней спиной, и грустно добавил: — Это поможет вам уснуть.

— Откуда вы знаете? Именно к этому средству обычно прибегала моя мать…

— Я знаю, — ответил он, оборачиваясь.

Он ожидал, что она удивится, хотя не смог бы ни объяснить своей уверенности, ни рассказать, сколько раз в прошлом предлагал ей такое же питье, когда приходили тени и он держал ее в объятиях, пока она не засыпала.