Ее прикосновение он ощутил так, словно оно насквозь прожгло рубашку. Ладонь мягко легла ему на плечо, заставив задохнуться. Они еще не дотрагивались друг до друга в этой жизни, а первое прикосновение всегда сводило его с ума.

— Ответьте, — прошептала она. — Вы уезжаете?

— Да.

— Тогда возьмите меня с собой, — выпалила она.

И тут же втянула воздух сквозь зубы, жалея, что не может забрать свою просьбу обратно. Он едва ли не видел, как меняются ее чувства: сперва пылкость, затем смущение и наконец стыд за собственную дерзость. С ней всегда бывало так, и слишком часто он совершал одну и ту же ошибку, утешая ее в этот миг.

— Нет, — шепнул он, помня… всегда помня… — Я отплываю завтра. И если я вам небезразличен, вы не произнесете больше ни слова.

— Если вы мне небезразличны, — рассеянно повторила она. — Я… я люблю…

— Не надо.

— Я должна это сказать. Я… я люблю вас, я уверена, если вы уедете…

— Если я уеду, то спасу вам жизнь, — медленно проговорил он, желая разбудить ее память.

Была ли она вообще, эта память?

— Есть вещи важнее любви. Вы не поймете, но вам придется поверить мне на слово.

Ее взгляд впивался в него. Она отступила на шаг и скрестила руки на груди. Его вина — он всегда пробуждал ее высокомерие, когда говорил снисходительным тоном.

— Вы хотите сказать, есть что-то важнее этого? — усомнилась она, взяв его за руки и поднеся их к своему сердцу.

О, как бы ему хотелось быть на ее месте и не знать, что близится! Или хотя бы стать сильнее и остановить ее. Если он не помешает ей, она так никогда не узнает и прошлое повторится, терзая их снова и снова.

Знакомое тепло ее кожи под ладонями заставило его запрокинуть голову и застонать. Он пытался не обращать внимания на то, как близко она стоит, как хорошо он помнит вкус ее губ, как горько ему, что всему этому суждено закончиться.