Люс влетела в вестибюль школы Меча и Креста десятью минутами позже, чем следовало бы. Румяный, грудь колесом, воспитатель с зажатым под мышкой планшетом отдавал распоряжения — значит, она уже опоздала.

— Запомните: «Три "К"» — койки, камеры, колеса, — рявкнул он на остальных трех учеников, выстроившихся спинами к Люс — Запомните, и никто не пострадает.

Девочка поспешно встала позади них. Она пыталась сообразить, правильно ли заполнила кипу бумаг, был бритоголовый воспитатель мужчиной или женщиной, поможет ли ей кто-нибудь с огромной спортивной сумкой и не собираются ли родители избавиться от ее любимого «плимута-фьюри», как только вернутся домой. Они все лето грозились его продать, а теперь у них появился довод, с которым Люс не могла поспорить: в ее новой школе никому не позволялось иметь машину. В ее новой исправительной школе, если точнее.

Она еще не привыкла к этой формулировке.

— Не могли бы вы… э-э не могли бы вы повторить? — спросила она воспитателя. — Что за «колеса»?..

— Вы только посмотрите, кто пришел, — громко произнес он и продолжил, медленно и отчетливо выговаривая слова: — Колеса. Если тебе требуются какие-то препараты, почаще заглядывай в лазарет, чтобы оставаться под кайфом, сохранять здравый рассудок, дышать или что там еще тебе нужно.

«Женщина», — решила Люс, внимательно рассматривая воспитателя.

Ни один мужчина не смог бы язвить настолько слащавым голосом.

— Ясно, — подтвердила Люс, проглатывая комок в горле. — Колеса.

Она давно не принимала таблетки. Но после того летнего происшествия доктор Сэнфорд, ее лечащий врач в Хопкинтоне и виновник ее ссылки в интернат аж в Нью-Гемпшире, всерьез подумывал, не возобновить ли медикаментозное лечение. И хотя его все же удалось убедить в ее якобы добром здравии, потребовался лишний месяц психоанализа, чтобы избежать этих ужасных нейролептиков.